Взгляд, ласкающий красоту

- Вообще-то я, - Евгений половчей устраивает холст на мольберте, - женолюб такой, третий раз в браке. И воспитание женское получил: мной мама занималась, пока папа на шинном заводе в четыре смены работал. Потом: теща у меня выдающаяся была во втором браке, много сделавшая в плане формирования отношения к женщинам вообще - у меня, знаешь, совершенно нет мужского шовинизма. А третья жена - это вообще верхняя планка: удивляюсь, как можно быть настолько нетщеславным человеком, обладая уникальным талантом не только танцовщицы (она - балерина), но и матери. И у меня сейчас в отношении к женщине, поскольку понять ее мужчине все равно невозможно, преобладает элемент любования. Особенно - молодой девушкой, у которой судьба впереди; в ней есть внешняя загадка, тайна. Фиксация такого отношения выбирает сегодняшний подход к созданию женского портрета - больше ренуаровский. Где характер, какой-то внутренний психологизм диктуется самой цветовой партитурой образа: я, как режиссер актера, помещаю человека в определенные цветовые обстоятельства и даю ему возможность создать свой образ. То есть не идет вычисление географии лица - вот гора носа, материки глаз и т.д. - а именно общее состояние дается, почувствованное сорокапятилетним мужчиной, отцом шестилетней дочки. Который в силу возрастной ситуации смотрит на девушек с отеческих позиций, любуясь красотой как таковой; это - уже взгляд не столько мужчины, сколько именно художника. Взгляд, ласкающий красоту. Смотрю и представляю, как будет моя Полинка выглядеть в период своего расцвета, дай мне Бог дожить…

- Жень, я в шоке: первый вопрос, который тебе предназначался, сводился к просьбе объяснить разницу для художника между женской красотой и красотой вообще. И ты как раз об этом стал говорить практически с порога…

- Интуиция! Так вот, сейчас я выхожу на серию таких портретов - они актуальности не потеряют. Хотя сегодняшних девушек я пишу по стереотипу визуального восприятия человека, воспитанного больше на культуре прошлого, позапрошлого веков. Где-то ассоциирую их с портретами Серова, Сомова. Современная динамика лица, раскрашенного макияжем, мне не всегда импонирует. Мой типаж женщины - предполагает гармонизацию психологического и внешнего; тогда женщина остается женщиной в любом возрасте. Возьми Ксению Николаевну Успенскую (известная воронежская художница - авт.), про которую никак нельзя сказать «бабушка»; это слово просто не про нее. Женственность, красота настолько доминируют, что опять проявляется элемент все того же любования - женщиной в непроходящем периоде. Особенно - на контрасте: я - мальчик с рабочих окраин, детство которого населяли совсем иные женщины. Понять жизнь в других духовных ипостасях, с другими критериями и целями оказалось нетрудно - в процессе взросления. Это понимание вызывало у меня такое умиление и чувство радости оттого, что я живу рядом с той же Ксенией Николаевной! Которая, уж не знаю какое слово подобрать… классична, как древнегреческая Елена. Способная провоцировать мужчину на авантюры и в то же время - хранительница очага и всего каркасного-осевого, вокруг чего мужчина вращается, даже не совсем по Фрейду… Так что на женщин я смотрю, как на совершенные творения Бога, причем внешняя красота для меня не соответствует нынешним этическим параметрам и общепринятым представлениям.

- Получается, портрет сочетает отношение модели к себе и отношение художника к ней?

- Конечно, в какой-то степени это эклектика, дань благородному отношению к женщине художников и мужчин Серебряного века. Когда любили, боготворили… Мне чуждо отношение передвижников к женщине - той, которая коня на скаку остановит. Женщина - не физическая сила…

- Вижу, мужской вариант - роскошный портрет моего коллеги, журналиста Игоря Аляева - решен в принципиально иной цветовой раскладке…

- Да, здесь больше аскетизма цветового, какой-то жесткости состояния. Потому что мужики мне понятнее. Поймаешь импульс - и… Иногда пишу портреты, идя, скажем, от Серова, которым я болею. Это не буквальное подражание, а - воспоминание. Естественно, книгу с серовскими работами я при том не раскрываю, потому как это было бы неэтично. Вся информация в голове - ассоциативная… А сейчас я тебе покажу Михаила Федоровича Ахунова (известный воронежский график - авт.) - судьба этого портрета уже предрешена.

- Да, это и вправду Ахунов…

- Его сын - замдиректора Русского музея, доктор искусствоведения и кандидат экономических наук - попросил оставить портрет для него. И сказал, что сейчас так не пишут - в позитивном смысле. Такой комплимент, конечно, льстит самолюбию любого художника.

- Я обратила внимание на то, что ты и в целом поменял цветовую партитуру: прежде был мрачнее, заболоченный такой… А вот мазок остался «щегловским» - узнаваемым.

- Ну, если и тут меняться - это уже пластическая операция будет. Просто мазок шире стал, раскрепощеннее - в соответствии с иными задачами. Наверное, они поменялись существенно; во всяком случае, раньше я женщин боялся писать. Если только этюды студентам, у которых преподавал в училище и педуниверситете - как примерные показы.

- Еще заметила: ты при удобном случае указываешь на свое членство в Союзе художников. Это так важно?

- Знаешь, есть во мне элемент квасного патриотизма. Мне не так дорог пушкинский «Онегин», как четверостишие: «Два чувства дивно близки нам - в них обретает сердце пищу - любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Эти вещи трогают - порой даже и до слез; недавно пересматривал «Сибириаду» Кончаловского - и плакал. Так что Союз русских художников - для меня не пустые слова. Поскольку я уважаю многих художников, не только местночтимых - таких, как, скажем, Михаил Иванович Лихачев. Который меня пацаном - сразу после вступительных экзаменов в училище - пригласил к себе в мастерскую… Членство в Союзе - ниточка, которая связывает с великими. Когда Лихачев мне рассказывал, что он учился у Бориса Иогансона и Сергея Герасимова, любимых учеников Коровина, одного из самых любимых моих художников - это душу грело. Радость духовного соития - через довольно короткую цепочку: всего-то три поколения художников. Перекличка эпох, машина времени. Может, опять-таки, жадность человека рабочих окраин здесь проявляется: я как попробовал писать - сразу захлебнулся этим, и потому сегодняшнее признание коллег в определенной степени важно. Слава Богу, я не обижен вниманием зрителя, но когда хвалит человек сведущий - чаша весов склоняется в сторону этой похвалы.

- Ты пишешь только современников?

- Исключительно; я художник нефантазийный. Что вижу, то и пишу. Мне интересен человек, который живет со мной в одном городе и в одно время.

- Похоже, ты товарищ сентиментальный?

- Я, при, может, жесткости какой-то, очень сентиментален. С теми же отеческими гробами: дочку на могилы дедов-прадедов вожу - в Курскую область. Вот, рассказываю им мысленно, это ваша внучка-правнучка. Сестра у меня в Мюнхене живет, зовет к себе: прилетай, все оплатим. Нет, говорю, я самолетов боюсь. «Ну, поездом давай - мы тебя в Берлине встретим». И в итоге я от всего отказываюсь: куда-то поеду на Альпы смотреть, когда Волги еще не видел.

- Чего еще ты пока не успел?

- Жалею, что ребенок у меня один. Раньше не хотел детей, а теперь… Сорок пять в феврале. Знаешь, меня просто оглушило счастье отцовства - в тридцать девять лет. Я поверил в продолжение жизни, смерти бояться… ну, не то чтобы совсем перестал. Человеку все равно умирать страшно, будь он трижды верующим. К православию тоже теперь стремлюсь, хотя тут процесс тормозят осколки пионерского атеизма. Но Полинку свою воспитываю в православии: в детях все-таки мы должны повториться. Как у поэта: «нас этот заменит иль тот - природа боится пустот».

- Ты много читаешь?

- Сейчас уже нет, бросил. А был период в юношестве - очень много читал. Доходило до конфликтов с отцом: он, помню, сильно удивлялся - что ты все «Войну и мир» перечитываешь? В школе надо было читать! У него было такое отношение к классике, что если ее в школе проходят - это для детей… А я очень любил Толстого, Пушкина, перечитал кучу всего, что в те времена называлось русской беллетристикой: Куприн, Бунин, Гаршин и далее. Да кого я только не читал - трудно вспомнить: даже таких писателей, как Эртель, издававшихся в серии «Отчий край». Естественно, прошел через Булгакова. Достоевскому дань отдал, но - без любви. Видно, и без того человек я гипервпечатлительный. А главный писатель моей жизни - Гоголь. Еще так вышло, что судьба меня с Украиной связала, и я убедился, насколько это мощный художник-реалист. И - пейзажист; лучше Гоголя украинский пейзаж никто не написал. Я собираю фильмотеку гоголевских фильмов, много книг, естественно, его у меня.

- Тебя в работе мистика никогда не преследовала?

- Нет. Правда, когда я перерабатывал, оголтело писал - мне однажды портрет моргал. В наличие злых сил я верю, но пока - Бог миловал. Хотя в пьяных запоях все было. Такая история однажды приключилась - бежал как ошпаренный…

- А поподробнее?

- Ну, попал в медвытрезвитель - под вечер. Очнулись часа в два ночи, сосед по топчану - пошли, говорит, опохмелю. А уже уехать невозможно и не выпить нельзя. И я пошел с ним - даже дом примерно помню. Он взял денег, и мы на Кардашова, где нынче памятник Есенину поставили, пили на лавке. А дальше - провал какой-то, булгаковщина: я кого-то догоняю - то ли его, то ли нет. Догнал: он поворачивается, и… я вижу железное лицо! И этот утробный голос… ну, шок с перепоя! Не знаю, с каким визгом я бросился бежать по Карла Маркса. Около летнего кафе под козырьком у «Пролетария» ходил охранник - я у него там пытался скрыться и отсидеться. Потом ему надоели мои бредни про бесов на улице Карла Маркса, и он меня выпроводил - хватит, говорит, рассвело… До сих пор помню, как я шел, хоть и пьяный был: жуть! Конечно, это все бесы: пьянство разрушает ауру, ангелу-хранителю надоедает с тобой нянькаться - пожалуйста, пусть пуганут, раз просишь.

- И как ты из такой пропасти выкарабкался? Сейчас-то живешь - трезвей трезвого.

- Да понял в момент: еще 50 граммов - и возврата не будет. Щегол, сказал себе, да неужели ты для того родился на свет, чтоб сгинуть в Зазеркалье в обнимку с белой горячкой?.. И так столько вокруг нечисти всякой - съедающей, уничтожающей, в твари превращающей нас! Того, что сейчас в той же медиакультуре доминирует: этот паршивый эротизм, на который смотреть тошно. Нашему поколению, по крайней мере, - уж точно. У людей помоложе установки другие: там внешний комфорт заменил духовную принадлежность к традициям и даже к нации. У них нет нужды в общении с русскими людьми - вообще. К примеру, моя бабушка четыре класса закончила, а я с ней легко и искренне общался; меня не смущало, скажем, что она плохо читает. Большая часть моей жизни прошла в районе, где живут простые трудяги; они - родные уже мне люди. Пусть и нет у них желания в Третьяковку поехать. Конечно, мне не нравится, что в подъездах написано, но… Родину действительно не выбирают. Вот ради корней, ради того, что за тобой, и стоит постараться использовать свои способности - любые. Слава Богу, в силу социального происхождения на руках никто не носил: сам пошел и куда-то дошел…