Тридцать седьмой - эксклюзивно

В среду был объявлен очередной национальный траур. По погибшим в авиакатастрофе в Самаре (17 марта), на шахте в Кузбассе (19 марта), в доме престарелых в Краснодаре (20 марта). Что, составлять поминальные столы? Надо же отдать дань. Эта дань очень утешила вдов моряков «Курска». Утешит и родственников погибших на этой неделе.

Траур по факту становится чуть ли не единственным зримым способом реагирования власти на бедствия в стране. Объявили. От развлекательных программ рекомендовали воздержаться. Депутаты Гос. Думы перед заседанием постояли в минуте молчания. Они сделали все что могли. Обнажили головы. Ах да, после заседания они еще приглашены на аналитические программы на радио и в телевизоре, где вместе с обозревателями попробуют поискать ответ на вопрос: «Почему так произошло?»…

Трагедия как повод для интервью. Национальный траур как способ расписаться в тотальной беспомощности.

Траур либо есть в душе, либо его нет. Объявление его указом должно следовать вместе с расследованием причин, выводами из этого расследования и оперативными действиями. Иначе траур - это нелепость. Позор. В конечном итоге - издевательство. О прокурорских расследованиях судить не берусь. А вот журналистскими, так уж вышло, сейчас непосредственно занимается разве что таблоидная «Программа максимум» на НТВ. Еще после иркутской авиакатастрофы был у них сюжет о том, как ищут виновных в подобных трагедиях. Сваливают, короче, вину на назначенного крайнего. Потому что иначе придется разбираться с очень многими. Итак, расследования, выводы, действия…

Впрочем, бывают времена, вот как сейчас, когда неплохо бы начать с действий. Да, некоторые машины изначально несут в себе катастрофу (в «Максимуме» об этом говорили эксперты). Да, некоторые лица более халатны, чем другие некоторые лица. Но это все факторы. А у нас системный кризис. Вот сгорел дом престарелых. А вы помните, в декабре 2006-го полыхали больница в Москве и интернат в Кемерово? А в 2005-м было три таких пожара: опять же в доме престарелых (Ленинградская область), в наркологическом (Самара) и психоневрологическом (Москва) диспансерах. Сделаем отсюда вывод, что на больных и стариков, а заодно и детей (за два года до этого горели детские интернаты) иным ответственным лицам наплевать? И это будет только половина правды. Ибо «ответственным лицам» наплевать вообще. Так как никакой адекватной ответственности они не несут.

Этому есть объяснение, которое укладывается в одно слово: бардак. Бардак - как прямое наследие либеральных времен. Когда цинковый гроб пугал «ответственных лиц» гораздо меньше, чем потеря возможности поучаствовать в откате. Бардак, словно ржавчина, проел государственную машину. И катастрофы дня сегодняшнего - верхушка айсберга. Вот взорвалась шахта. А до этого Аман Тулеев всенародно возопил о наркоманах-шахтерах. Каждый пятый (!) идет в забой, предварительно ширнувшись. Что делать с шахтерами - у нас лучше всего знает Хакамада, предлагавшая им собирать грибы-ягоды.

Однако прежде чем, плюрализма ради, воспользоваться рецептом Ирины Муцуовны, надо покончить с бардаком. Как его лечить, предложил второй на сегодня (после Солженицына) писатель России Михаил Веллер в своей книге «Последний великий шанс». Лекарство такое - в чрезвычайном порядке вводить «37-й год». В его исконном виде. Имеется в виду период репрессий, когда, кроме малых сих, досталось еще палачам. И «ответственным лицам». Веллера легко затереть. Зашикать. Засмеять. Но если у вас в комнате бардак, а вы лежа на диване бухаете, курите и пялитесь полусонно в ящик, то сколько нужно времени, чтобы все вокруг вспыхнуло?

Чтобы бросить курить и встать прибраться, нужно на время поступить с собой по-диктаторски. Один человек сам по себе может взяться за голову. Но целый класс исправиться сам не может. Нужны чистильщики. В 90-е у нас состоялись реформы эксклюзивно для нужд одного класса. Теперь так же эксклюзивно для них требуется 37-й год. Нет, конечно, есть другие пути. Можно ждать, пока все рассосется как-нибудь. А прежде чем лечь в больницу - брать уроки по прыжкам из горящего здания.