Победитель или побежденный?

Истина - в библиотеке
Прежде всего, не могу не сказать вот о чем. С приходом к «библиотечной власти» Аркадия Минакова (директор) оживилась не только книжкина жизнь. Библиотека взялась за новые формы пропаганды литературы - художественной, философской... И основала творческий клуб «Слово и образ» - с тем, чтобы дискутировать, анализировать, опровергать, подтверждать, низвергать. Знакомя тем самым общественность - молодую, в первую очередь - с наиболее значительными явлениями воронежской культуры.
Встреча, посвященная Алексею Прасолову, состоялась накануне его дня рождения. Потому, может, получилась отчасти домашней. Чужих на этом празднике жизни не было, что и обусловило его камерную, доверительную атмосферу. Очень мало сегодня собраний, где каждый слышит каждого, а вот в библиотеке ВГУ случилось именно такое.
Перед тем, как представить аудитории первого выступающего, Минаков вспомнил цветаевские слова: «Современность - обреченность поэта на его время». И поразмышлял на тему вообще, остановившись на «недобровольном противостоянии поэта времени». Заметил и такой феномен: с момента гибели Прасолова - а это 1972 год - масштаб его растет. И это - не результат деятельности каких-то людей, организаций, проводящих умелое лобби. А всего лишь ответ на потребность души современного человека.

На трагическом регистре
Виктор Акаткин - профессор, декан филологического факультета - начал с утверждения: Прасолову не хватало общения. Провинциальный журналист, сменивший более двадцати мест работы. Редакции районных газет, где трудился Алексей Тимофеевич, не изобиловали, прямо скажем, свободомыслящими сотрудниками. Поэтому мотив прасоловского одиночества, потребность никого не впускать в душу - закономерны.
В постоянном конфликте был Прасолов и с литературной средой Воронежа. Он считал (и совершенно справедливо - добавлю от себя), что тут много халтуры, условностей. Возникала дилемма: с одной стороны, поэт стремился скорее вырваться из этого круга, с другой - жаловался на одиночество.
- Я, - продолжал Виктор Михайлович, - не осмелюсь сравнивать Прасолова с Пушкиным и Тютчевым, но в чем безусловна его заслуга, так это в выработке языка философской поэзии. Непосредственная задача поэта - поднять уровень разговора о человеке, о сложностях существования мира. Он пытается словом осмыслить - что такое этот мир? И если с этих позиций посмотреть на Прасолова, поймешь: по складу он - поэт умствующий. Поэт разума, каких-то глубинных прозрений.
Победитель он или побежденный? Я думаю - и то, и другое. Вспомню слова самого Прасолова: «Человека нельзя победить, но его можно убить. Здесь хоть кого сломят…»
Прасолов постоянно рвался куда-то, ставил непосильные задачи. Что такое уровень районной газеты того времени? Но статьи Прасолова прекрасно написаны, их обязательно надо включить в будущее полное собрание сочинений Алексея Тимофеевича.
Пока же о Прасолове написаны только две книги: Виктора Будакова и Инны Чернышовой, уже, к сожалению, покойной. Меж тем в нем - еще разбираться и разбираться…
Что преобладает в прасоловской поэзии? Я приведу неполный ряд слов, повторяющихся в его стихах: беда, тревога, бездна, прах, неотвратимость, последний свет, несбыточный свет, гибельный берег, трагический рассвет… Ключ сразу чувствуется: звучит нота драматическая и даже трагическая. Все воспринимается с болью. Из-за этой боли и стих-то порой неуклюжий, но есть в этом какая-то честность… Включение такого трагического регистра тоже сломало Прасолова.
У него не было дешевки. Он говорил: «Мне социальное не нужно». Весь состоял из сплошных порывов, и эти порывы - самое ценное в нем. И, конечно, в конце концов, он победил, потому что после него осталось слово.

Максималист - опасное явление
Кандидат филологических наук Ольга Разводова начала свое выступление с сопоставления. В XIX веке, сказала, воронежская земля дала двух больших поэтов: Кольцова и Никитина. Кольцов - нежный, оптимистичный, от народа. Никитин - отчасти интеллегенствующий, рациональный, порой даже мрачный. ХХ век, выделив опять-таки двух воронежских поэтов, нарисовал сходную картину. Жигулин - любящий жизнь и готовый ей все простить, и Прасолов - философствующий, погруженный в себя настолько, что иногда его просто сложно читать. «Все приму, что мчится мимо… жаль, что ты неповторима, жизнь прекрасная моя» - это Жигулин. «Мирозданье сжато берегами» - это норма для Прасолова.
Отчасти в трудностях своего существования он сам виноват: максималист - опасное явление. Можно было менее остро строить взаимоотношения с людьми. И я не согласна с тем, что социальное его не волновало: социальное-то как раз его очень сильно давило. Само философствование прасоловское - отсюда.
Хотя трагедия Алексея Тимофеевича была более серьезной. Потому что для него трагедией обернулась жизнь человека вообще. Неслучайно в стихах нет подробностей, которые важны иному поэту: нет указания места действия - просто природа, и там всегда происходит некое умирание. Мир везде падает, утончается. Прасолов, наверное, вообще не был борцом - не только в стихах. Там, где люди, для него все перевернуто, там искорежена душа. Оттого, что мир абсолютно дисгармоничен, Прасолов и совершает подвиг солдата, который бросается на амбразуру (имеется в виду его добровольный уход из жизни - авт.). И грех самоубийства может быть прощен, если для этого имеется очень веская причина. Неслучайно Прасолова отпевали в церкви…
Он понимал смерть как своего рода свободу. Освобождение от того мучительного, что есть на земле. Конечно, в любом случае смерть всегда пугает человека - мы никогда не сможем понять до конца, что это такое. И, тем не менее, смерть часто встречается у Прасолова в стихах и предстает как утешение. Взгляд - всегда вверх, всегда уводит от земного.
Прасолов - поэт мужества в какой-то степени. Он исключительно мужчина. Очень героически относится к страданию, а ведь где страдания - там Христос. Там человек живет. И не боится страдать; смерть, опять-таки - может, и не от тяжелой жизни. А от страха оставаться в мертвечине живого мира. Вот Виктор Михайлович вспоминал о работе Прасолова: конечно, он не мог ужиться в той журналистской среде…
Получается, мы имеем поэта, который царапал сердца и души. Это обременяет читателя, особенно молодого. В то же время, не сказать, что Прасолов был здесь абсолютно нов. Многие мотивы идут от Твардовского; Алексей Тимофеевич просто не мог пройти мимо него - кто, если не Твардовский?..
Прасолов, конечно, поэт не на каждый день. И перед сном его читать нежелательно. Но он хорошо держит душу человека. А сам, похоже, - и победитель, и побежденный одновременно. Потому что в нем сталкиваются противоречивые вещи…

Обезболивания не произошло…
Особо ждал народ выступления Раисы Андреевой-Прасоловой, вдовы поэта. Она же, не изменяя своей скромности, начала с оговорки: не всегда человек, живущий близко, хорошо знает того, кто рядом. Иногда издалека суть понимается точнее…
Роковой поступок Прасолова объяснила коротко: есть, сказала, на все Божья воля. Видимо, было послано ему какое-то наказание, то бессилие, преодолеть которое можно только с помощью высших сил. Но не всегда мы готовы эту помощь принять.
Душа Алексея Тимофеевича, по ощущению, всегда оставалась «на грани тьмы и света». И, может, не многое требовалось, чтобы преодолеть это бессилие. Но он поворачивался ко всему с настороженностью, с ощущением опасности. Откуда боль - из-за такого ощущения?
Отчасти, может, из детства - где-то не долюбили, не дожалели. Многое шло от войны. Жизнь в семье складывалась очень тяжело и сложно. Он рос с тем пониманием жизни, которое невозможно соединить с реальностью. С мамой отношения и потом были сложные - ее крестьянскому разумению занятие сына не поддавалось. Так что по этой линии обезболивание не произошло. А одиночеством своим, о котором тут говорили, он не тяготился. Хотя иногда прорывалось желание получить тепло. Но когда это тепло приближалось, ему казалось, что он поступается чем-то внутренним. Вроде как что-то теряет…
Случалось, «своею силою играл…», но иногда - обжигал тех, кто приближался. Очень проницательным был - мгновенно определял суть человеческую. И если что не так, не церемонился. Пытался соединить крайности - через себя. Постоянно разряд через него проходил. И, видимо, сжигал.
Формулу такого явления не вывести. За способность «остаться самим собою навсегда» каждый расплачивается по-своему…
Нас, в принципе, не оставили бы равнодушными и какие-то бытовые подробности жизни семьи Прасоловых, но Раиса Васильевна, дабы не сосредотачивать на себе внимания, всегда от них уходит. Вечер исключением не стал; единственно, при рассказе об отношении Прасолова к Твардовскому деталь сочная всплыла. «Он к нему настолько трепетно относился, что даже рубашку, в которой ходил к Твардовскому, хранил с особым чувством. Расправит на себе: я, подчеркивал, был в ней на приеме у Твардовского. Когда Александра Трифоновича не стало - что-то упало у него внутри…»

И все-таки они не горят!
Чем отличился этот вечер от других собраний, призванных служить благородному делу подпитки отечественной культуры? Глубоким, и в то же время совершенно непоказным, неформальным подходом к теме. Когда неформально общаются, скажем, в передаче с Малаховым «Пусть говорят» - кто кого родил, убил, бросил - это одно. Когда о таком самородке (раскуси - подавишься!), как Прасолов, идет живейший разговор, одновременно профессиональный (с точки зрения литературоведения) и бытовой (с точки зрения социального момента) - это кардинально другое. Принципиально другое. И как же отрадно, что студенты, пришедшие на прасоловский вечер, сделали это исключительно по доброй воле. Что они слушали - вы бы видели как! Лишнее доказательство тому, что рукописи не горят - в том числе и в адовом огне…
А если возвращаться к предмету разговора… Характер человека - это и есть его судьба. Мироощущение диктует правила игры: или ты будешь смотреть на все, памятуя о Соломоне с его «все пройдет» и не возведешь скверную минуту во главу угла, или зацепишься за худой миг намертво - в желании если не изменить его, то стереть с лица земли. Прасолов выбрал второе. И, думаю, не о победах и поражениях правомочно говорить в этой связи. А о результате этого выбора; будь Алексей Тимофеевич розовым оптимистом - вряд ли дебатировали мы сегодня о его поэзии. Не говорю уж о ней самой - вне дебатов…

Анна Жидких