Живопись без компромиссов

Живопись без компромиссов

Художник Алексей Загородных в борьбе со временем

Когда я размышляла над тем, как грамотно представить нашего талантливого и уже достаточно известного гостя, одного из любимых мною воронежских художников (участник таких-то выставок, престижных Интернет-галерей и каталогов, член Союза и т.д.), поймала себя на мысли, что именно «художник» и есть наиболее подходящая и емкая характеристика. Потому что чем человек состоятельнее профессионально, тем в меньшей степени свойственно ему упоение регалиями и успехами.

- Никакие приставки к «художнику» роли не играют, - соглашается Алексей. - Это - самое точное определение.

- Отсюда и оттолкнемся, учитывая, что ты - художник в широком смысле слова. Я всю жизнь знала тебя как живописца, и удивилась факту оформления книги Олега Ласунского «Литературная прогулка по Воронежу». Это первый полиграфический опыт?

- Не совсем. Прежде приходилось оформлять небольшие сборники стихов, а лет двадцать назад - для себя - попробовал проиллюстрировать «Альтиста Данилова» Владимира Орлова… Над книгой же Олега Григорьевича работать пришлось много: за один месяц надо было ознакомиться с материалом и сделать иллюстрации.

- Самым сложным, наверное, оказалось рисование портретов?

- Как раз нет. Это проблема чисто физического воплощения, потому что только процентов тридцать фотографий, с которыми довелось работать, имели хорошее качество. Остальное - ксерокопии, пересъемки… Можно только догадываться, что там к чему. Поэтому приходилось что-то еще и еще переделывать, но главная сложность заключалась в том, чтобы найти художественный образ книги как переплета. В конце концов он сложился - вроде бы абсолютно случайно. Но на самом деле, если постоянно думаешь над задачей, случайное ее решение - закономерно. Хорошего уже ничего не пропустишь, лишнее - отбросишь.

- Мы о портретах заговорили, и я вспомнила высказывание Никаса Софронова насчет того, что портрет может служить своеобразным ангелом-хранителем, оберегом изображенного человека. Поскольку у него возникает невольное стремление приблизиться к портретному образу, а тот, в свою очередь, наряду с узнаваемыми чертами лица, выражает нечто духовное. Что скажешь на сей счет?

- Ну, раз говорит - значит, знает… Вообще на этом очень хорошо можно спекулировать. Если портрет неудачный или, скажем, очень последовательно повторяет фотографию - ничего другого сказать о нем невозможно. А те портреты, которые я считаю классикой, - они зачастую не нравились людям, там изображенным…

- Что для тебя главное в портрете?

- Не только в портрете, вообще в картине: правда чувства, а не правда изображения. Потому что последняя может быть достигнута школярскими методами. А правда чувства лежит в другой плоскости. И несколько глубже. Уж не знаю, может, именно такая картина будет служить лучшим оберегом, нежели демонстрирующая правду школярского изображения…

- И каким же образом проявляется на холсте правда чувства?

- Что касается портрета - он изначально предполагает знание того человека, с которым нужно работать. Иначе это будет - так, набросочек…

- Как ты относишься к утверждению, что в наше время художник - социальная профессия?

- Социальная?.. Мне нравится выражение Владимира Добромирова, которое звучит примерно так: в эпоху безвременья, когда государству нет дела до человека, всю ответственность за него принимает на себя художник. В этом плане профессия художника, наверное, более чем социальная.

- Ты пишешь, постоянно о сем памятуя?

- Вряд ли. Когда пишу - тот же портрет - мне нужен нерв. Нужно, чтоб человек раскрылся. Музыку для этого могу поставить, отвлечь чем угодно… У художников есть свои наработки, помогающие заставить человека быть незажатым. Я, например, практикую такой вариант: сажаю в неудобное место. Стул шатается, облокотиться некуда.

- И человек начинает вести себя непосредственно…

- Конечно. Постоянно борется с неудобствами и становится самим собой.

- Ты еще про музыку что-то сказал…

- Как раз она должна быть удобна обоим. Я пытаюсь построить мостик между собой и портретируемым - чтобы человек находился со мной на одной волне… Я недавно писал портрет Евгения Рыжкова, нашего джазмена, и он мне принес джаз американского саксофониста Джона Картера. Включил - и оба мы растворились… Такая сила…

- Что ты слушаешь, кроме джаза?

- Кроме попсы, легкой музыки, которая сразу же начинает раздражать, мне интересно все: и старый хард-рок, и новый, и депрессивное направление очень нравится. Потому что по-всякому воздействует на художника.

- В живописи какое направление тебе ближе?

- Очень близки немецкий экспрессионизм и французский импрессионизм. Обожаю русскую реалистическую школу и русский авангард двадцатых годов. Потому что педагогами в меня заложено именно то доброе и хорошее, что несет в себе русская реалистическая школа живописи и рисунка. Когда я учился - об импрессионистах много говорили, но мало знали. Об экспрессионистах не говорили, но можно было что-то в книгах найти. И это всегда интересовало, а потом еще и оказалось, что я как-то созвучен - и тем, и другим.

- А ведь точно, слушай… Скажи, художник должен обладать какой-то особенностью зрения? Или все упирается в его внутренний личностный строй?

- Конечно, второе… За формулировкой «я так вижу» часто скрывается абсолютное невидение - ничего. Или - неумение. Следование за такой формулировкой, мне кажется, - большой компромисс художника по отношению к самому себе. А когда - «я утверждаю» - художник утверждает своим произведением свое видение. Это дело иное.

- Что такое, по-твоему, пошлость в искусстве?

- Вторжение в область нравственного.

- Но любой художественный анализ - вторжение туда же.

- Да; здесь просто у кого какая планка… Для меня пошлость там, где есть заведомое смакование того, что хочет видеть зритель. Просто заведомое; это работа с какими-то пазлами. Когда из отдельных частичек выстраиваешь картинку, потребную покупателю.

- Как ты относишься к творчеству Ильи Глазунова?

- В студенческие годы выстаивал очереди на его выставки. Потом понял, что этот человек в любое политическое время будет идти против ветра для того, чтобы оставаться на плаву. Сейчас он мне интересен как человек, собеседник, а не как художник. Интересен потому, что у него колоссальный опыт работы не только в искусстве, но и с людьми.

- Для тебя собеседник и зритель - одно и то же?

- Если говорить о собеседнике в вербальном смысле слова - я в большей, наверное, степени слушатель, чем собеседник. Мне интересно, что скажет другой человек, и только через какое-то время я им очаровываюсь или - разочаровываюсь в нем. Анализирую; только после этого картина выстраивается. Что касается зрителя: мне - как, видимо, любому художнику - нравятся люди, которые останавливаются у картин и вдумчиво на них смотрят. Правда, они молчат. А подойти спросить, что понравилось - это ж некорректно.

- Есть темы, которых ты никогда не тронешь в своем творчестве?

- Мне абсолютно неблизки темы, будоражащие мир сиюминутно. Скажем, политические события, убийства, конфликты какие-то международные - я далек от всего этого. То есть - прислушиваюсь к тому, что происходит, но никогда не взялся бы за создание картины, посвященной событиям, допустим, в горячей точке. Не моя тема, не мой масштаб. Куда ближе переживания одного человека - через них можно все передать. Это как по Достоевскому - насчет одной слезы ребенка.

- Ты какое время года любишь?

- Хорошо работается летом; люди куда-то разъезжаются, не так часто заходят в мастерскую - никто не мешает. А люблю - осень. Без дождя…

- Ты - из самоедов?

- Еще каких, и даже ученикам это передалось. Я занимаюсь с ними уже шестнадцать лет. Прежде - в студии Дворца Коминтерна, прекратившей по иронии судьбы в год культуры свое существование на 57-м году жизни. Но я ребят не бросил, и они меня не бросили. А скоро у нас будет отремонтированная всем миром мастерская, которую дал Союз художников.

- Хорошо, что дал, но главное - ты не опустил руки, когда студию приканчивали… А что способно выбить тебя из колеи?

- Хамство. И больнее всего, как правило, делают люди, которые тебя знают. Чем и пользуются.

- Разрушают, гады, внутреннюю гармонию, она же красота… Нет, не спасет она мир, а ради чего тогда работает художник?

- Ради красоты! Конечно же! Потому что она отрицает хронологию и борется со временем.

- Ты боишься времени?

- Когда чувствую, что оно уходит, - боюсь.

- И когда ты это чувствуешь?

- А когда оно бездарно тратится, и сделать с этим ничего невозможно. Мне хочется работать, а мастерская не готова. Я прихожу туда, чувствую - энергия выливается. Наполняет комнату, но - не реализуется. Ведь хочется заниматься живописью, а не гвозди заколачивать. Хотя это - своего рода подтяжка. Для того, чтоб пружина потом сработала лучше.

- Леш, одно время нарисовалось в Воронеже достаточное количество людей, подражавших тебе как художнику. Ты как к плагиаторам относишься?

- Очень спокойно. Если это делается в открытую, то - получается поверхностно. С другой стороны, мне даже лестно: если плагиаторам понравилась работа моя, а не кого-то другого - значит, двукратное попадание!

- Из работающих сейчас в Воронеже художников есть ли те, которые заставляют тебя к ним тянуться? Будят творческий импульс?

- Есть, безусловно. Иногда я заново открываю для себя художников, знакомых не одно десятилетие. Нахожу в чьей-нибудь коллекции их этюды пятидесятых-шестидесятых годов. И понимаю, что масштаб этих людей не виден потому, что слишком близко к ним стоим.

- Остаться неузнанным, непрочитанным - самое обидное для художника?

- Быть узнаваемым, неузнаваемым… Это, мне кажется, тешит самолюбие сейчас, в данный момент. А на самом деле художник выбирает ту стезю, которая ведет его по времени. Независимо от того, жив он или уже ушел.

- Ведет - при условии, что человек талантлив…

- Ну здесь уж… Искусство - такая дама, которая сначала обнимет и поцелует. А потом ударит наотмашь.

- Судя по тонкостям творческой твоей натуры, ты, очевидно, гурман?

- Да кто ж из нас…эх!.. Я, конечно, насчет еды бываю строптив: что ж, дескать, опять то-то и то-то. А мне - «больше ничего не-е-ет…» И… все гурманство кончилось.

- Для закрепления этой легкой ноты расскажи любимый анекдот. На чем и закруглимся…

- На балконе стоят две девочки: хорошая и плохая. И плюют, естественно, вниз. Хорошая попала семь раз, а плохая - пять. Потому что добро всегда побеждает зло…

Беседовала Анна Жидких