БалетМАСТЕР

Аудиторию Владимир Викторович собрал специфическую: послушать живую легенду пришли в основном учащиеся хореографического училища, которые - забежим вперед - не прогадали. Маэстро выстроил выступление в форме своеобразного мастер-класса, проведенного с показательной (не показной!) отдачей: на экране демонстрировалось «кино про балет», сопровождаемое пристрастными комментариями мастера. Не заметила, что с иными он общался менее дружелюбно, но показалось: именно балетная молодежь привлекательна для Васильева больше прочих. К ней адресно и обращался…

- Все, что вы сегодня увидите, - та лакмусовая бумажка, которая показывает мое творчество через творчество тех, кто всегда остается за кадром. Педагоги (не могу сказать, что просто хорошие: удивительные!), композиторы, хореографы, художники, давшие мне очень многое, - все они вошли в мою плоть.

А началось все с окончания хореографического училища, поступил в которое я в 1949 году. Поступил случайно. До этого в Доме пионеров занимался только народными плясками, и понятия не имел, что такое классический балет. Однажды на сцене Большого театра во время смотра самодеятельных коллективов вдруг увидел пару из хореографического училища, танцевавшую па-де-де из балета. Мне так понравилось: они делали какие-то заноски, были такие одухотворенные, молодые, умелые… И я помечтал: вот бы мне в училище поступить!

А потом моя педагог сказала маме: нужно обязательно отдать вашего сына в хореографическое училище: у него - талант… Принят я был в класс, где познакомился с девочкой, которая потом стала моей женой - с Катей Максимовой. В 58-м году мы закончили училище и поступили на сцену Большого театра - в кордебалет, конечно. Первое время я танцевал по двадцать восемь спектаклей: во всех операх, во всех балетах. Это была замечательная, удивительная школа. Потому что надо было танцевать все: и характерные роли, и классические. Выходить позади просто; это - необходимое единство между сценой и творческой подготовкой, которое и обеспечило дальнейший мой рост.

Первая роль: Пан в «Вальпургиевой ночи». Получилось так, что заболели все исполнители, и вдруг - это было через месяц после того, как мы начали танцевать в Большом театре - мне говорят: «Сегодня нужно танцевать Пана». А так как мы с училищных лет по два-три раза в неделю принимали участие в спектаклях - знали всех артистов, и они нас - выучили полностью репертуар. Все партии - от и до. И вот с этой роли небольшой и началась моя карьера.

Прошло буквально шесть месяцев, и Галина Уланова вдруг остановила свой выбор на молодом человеке, каковым я в то время был. Мне только-только исполнилось восемнадцать лет, и я с ней впервые танцевал на сцене Большого театра. По прошествии многих лет спросил: «Галина Сергеевна, как я тогда танцевал?» Она улыбнулась и ответила: «Как танцевал - не помню. А держал - хорошо».

…Далее практически сплошняком на экране шли фрагменты балетов, где в главных партиях блистали Максимова и Васильев под практически непрерываемые аплодисменты зала. Прозвучало известное определение балета Фаиной Раневской: «Балет - это очень просто. Каторга в цветах».

- И это, - прорезается васильевский микрофон, - происходило с нами каждый день в театре. Вот, смотрю сейчас момент, где я после прыжка захромал - кажется, артист просто не очень хорошо играет. А на самом деле - все тут правда. Тот самый случай, после которого месяца два не мог танцевать: мениск если не совсем полетел тогда - то почти.

Каждая новая роль, тем не менее, приносила ни с чем не сравнимую радость. Это, знаете, как и все, происходящее впервые. Вы живете в коммунальной квартире, и потом получаете пусть маленькую, но - свою. У-ди-ви-тель-но-е счастье! Позже, может, вы будете ее менять, больше зарабатывать, приобретать дачу, машину и так далее, но - не будет уже той радости. Которую мы испытывали от новой роли…

Не обойтись в этом материале без того акцента, который Васильев обозначал на протяжении всего вечера. При всяком подходящем случае подчеркивал особенность русской хореографии: смысл! Почему, во имя чего артист делает то или иное движение (при этом на экране появлялись иллюстрации - вот, колени колышутся, как отражение в воде и т.д.)?

Озарения педагогов, самостоятельные актерские находки, выросшие до классики и школы…

- Я, - слушаем Васильева, - когда пришел в театр, не думал, что стану чисто классическим танцовщиком. При тогдашней русопятой внешности мне нравились характерные танцы, поэтому, получив предложение на Альберта в «Жизели», я попросил: «Спасибо большое, но нельзя ли мне станцевать роль Ганса?» Принцы мне не нравились: они были какие-то удивительно однообразные. Все страдали непонятно отчего, ходили в меланхолии: Ромео - в такой же, как принц Зигфрид и т.д. Мне казалось, что это даже не наполнено тем содержанием, которое задает музыка.

А музыка для нас - главный текст…

Одна классическая роль потянула за собой другую: «Щелкунчик», «Спящая красавица»… И мы смотрим первого васильевского «Щелкунчика» - спектакль, в котором они с Максимовой еще в училище станцевали все роли: от мышей и солдатиков до гостей бала и принца с принцессой. Следом - много чего еще: вещи, показывающие очень разного артиста. Вот в одном из спектаклей у него не получается заключительная вариация…

- Это меня разозлило ужасно: нет конечной точки! И, пока хлопали, я встал и повторил - получилось! А когда в антракте пришли ко мне друзья и спросили: «А что было бы, если бы во второй раз опять не вышло?..» - стало страшно. Правда, что было бы? А если в третий раз не получится? В четвертый; на репетициях такое бывает - наверняка и на сцене тоже?..

Но сцена - великая вещь! Сколько раз я падал - не помню! Главное - вскочить и совершенно точно закончить. Тогда со стороны кажется, что так и надо: упасть, как-то перевернуться и… попасть в точку!

Очень многие артисты считают, что они могут и должны танцевать бесконечно. Но такого не бывает. Вообще наше искусство - искусство молодости. И вот наступил период: во время зарубежной поездки нам с Екатериной Максимовой пришло извещение о том, что нас из Большого театра просто-напросто уволили. Потому что уже ни на что не годимся. Некоторые в таких случаях идут что-то доказывать, настаивать на том, что с ними поступили просто как с людьми, не согласными с политикой театра и т.д. В принципе, сейчас я думаю, что правильное решение было тогда принято - только по-другому надо такие вещи делать. А наше счастье с Максимовой заключалось в том, что огромное количество зарубежных спектаклей ставилось в то время специально на нас - мир был открыт…

Артист только тогда имеет право на долгий путь в творчестве, когда с годами понимает: выходя на сцену сейчас, ты можешь сделать что-то, чего прежде не сделал бы. Страшно, когда ты, будучи уже в возрасте, стараешься играть восемнадцатилетнего человека…

Но останавливаться творческим людям нельзя: до конца занимайтесь творчеством. Разным. Закончились танцы - можно заняться живописью. Писать стихи, повести, романы. Можно ставить, педагогическую деятельность вести - если терпения хватает. Которого у меня лично, в отличие от Максимовой, нет. Массу точек приложения творческих сил нетрудно найти…

Под занавес мы увидели отрывок из эпохального «Спартака»: гениальное партнерство Владимира Васильева и Мариса Лиепы («это были настоящие соперники - мы учились друг у друга»). А совсем в финале, уже пройдя из зала в фойе второго этажа, - наблюдали ту самую «точку приложения» вне балета: живопись и акварель Владимира Викторовича (а еще он стихи пишет). Работы, к моему удивлению, оказались такого качества, что заставили спросить: не жалеет ли автор сил и времени, отданных балету? Направь он жизнь в «живописное русло» - мировых высот мог бы достичь и как художник. Вопрос, естественно, был риторическим. Как и ответ - догадываетесь какой. Еще штрих: вообразить было сложно, что полотна и листы Васильева настолько придутся ко двору нашему театру. Имею в виду чисто оформительский аспект: они так здорово организовали пространство фойе, сделали его настолько уютным, теплым и одухотворенным, что показалось: никакие другие настенные «картинки» теперь в нашей опере немыслимы. То ли душевная атмосфера старого театрального здания совпала с настроенческой волной васильевского живописного строя, то ли сама богатая натура автора растворила в работах эффект его зримого присутствия - так или иначе, находиться в окружении экспонатов, украсивших театр, было подлинным удовольствием.

Публичное общение Васильева с будущими и настоящими коллегами самотеком перелилось в закулисную пресс-конференцию, на которой пресса выказала к живописи интерес не меньший, чем к балету. Про воронежские окрестности, отвечая на вопрос о впечатлениях от местной природы, мэтр сообщил: пока еще их не писал. Но непротокольно уточнил - которые из местных уголков природы могли бы послужить благодатной натурой? Было рекомендовано Дивногорье. Хотя знаменитому артисту, похоже, не так и важно, чем именно вдохновляться. «Один месяц в году, - сказал, - мой законный отпуск. Август. И я запоем пишу…»

О слухах насчет планов (постановка, якобы, еще одного балета в Воронеже - «Анюты») Владимир Викторович высказался в том примерно ключе, что привык жить здесь и сейчас, а не загадывать впрок. Не отрицал, что нынешняя «Золушка» («впервые я поставил ее пятнадцать лет назад - на сцене Кремлевского Дворца съездов») ставилась конкретно на Татьяну Фролову, заметив: все выдающиеся балеты сделаны по такому принципу. И именно принцип здесь - движущая сила: исполнитель в целом может быть хуже прочих, но если педагог разглядит именно его плюсы, обыграет именно его возможности - партия будет неподражаема. Про балетных асов, занятых в последнее время настойчивым телепиаром, было сказано, что настоящему артисту пиарить себя незачем. А я - вразрез деловому разговору - почему-то спросила маэстро, не снится ли ему балет. «Как человеку, тоскующему по сцене - нет, - отвечал великий танцовщик. - Потому что я провел на ней достаточно времени - танцевал до пятидесяти пяти лет. А снится мне, как всякому артисту, ужас: будто я - на сцене, и забыл, что надо делать. Не понимаю, какой идет спектакль; вокруг меня партнеры что-то играют, а я мечусь, и не могу ничего сообразить…»

Знаю точно: остановившимся, упоенным собой людям такие сны не снятся.

Анна Жидких