Вот дураки!

Спектакль Михаила Бычкова «Дураки на периферии», появившийся в афише Камерного театра, изначально готовился к Международному Платоновскому фестивалю. Насыщенность последнего заставила поменять сроки сдачи премьеры – и к зрителю она вышла буквально на днях.

После просмотра стало ясно: режиссер, откладывая дату публичного показа «Дураков», считался прежде всего с концептуальным кодом прочтения материала – он, весьма специфичный, спешки действительно не терпел. Выверенность, филигранность постановки – штука и в целом определяющая, а в частном данном случае – в особенности. Очень уж не общее выраженье лица у автора, Андрея Платонова, требующее известной осторожности (и бережности!) от интерпретаторов его творчества.

Сценичная бытовуха

В пьесе, хождение которой в театральный народ началось буквально год-другой назад (сегодня «Дураки на периферии» значатся на афишах нескольких театров страны, в том числе – столичных), нет событийно закрученного сюжета. Она не расследует потаенных пластов человеческой психики, не философствует (якобы) об истинах космического толка. Даже заметных «извивов» сценографии материал не предполагает: действие разворачивается сначала в типовой квартире, затем – в типовом учреждении (и то, и другое – крайне скудного обличья). Бытовуха времен зарождения совдепии (произведение написано в 1928 году), лежащая на поверхности и изложенная наивным (в первозданном, чистом значении этого слова) языком писателя, который знаменит никак не пьесами; ну, казалось бы, какая там драматургия! Но – именно «казалось бы»...

Есть мнение (не мое – литературоведов), что «Дураков на периферии» Платонов писал совместно с Борисом Пильняком. Если рассматривать бытовой аспект этой вещи – вполне может быть. Но стилистически произведение – безусловно, абсолютно платоновское. И, забегая вперед, скажу, что лично для меня самым главным в спектакле оказалось именно присутствие на сцене великого писателя – в плане мироощущения и атмосферы действа. Которое по ходу дела занимает зрительское внимание целиком и полностью: Платонов удивительно сценичен – если, конечно, уметь эту сценичность изобретательно и грамотно подать. В Камерном – сумели.

Комиссия постановляет

Изобретательность, впрочем, – не самый точный термин в нашем контексте. Точнее будет сказать, что создатели спектакля, включая актеров, самым чутким образом «вслушались» в Платонова. И, само собой, вдумались: содержащиеся в тексте бездны смысла, какими бытовизмами не были бы прикрыты – обнаружены. Маски, соответственно, сорваны.

История – будничная (с поправкой на эпоху) и фантасмагоричная одновременно. В уездном городе Переучетске, как и во всей несчастной стране, революция перевернула существование человеческого рода с ног на голову. Все обобществляется, обнародуется, дебатируется на предмет установления единственно «правильного» вердикта. В полном согласии с такой политикой малоимущий счетовод Иван Павлович Башмаков (Юрий Овчинников) убеждает орган по охране матерей и младенцев, комиссию ОХМАТМЛАДа, дать добро на аборт его жене Марии Ивановне (Елена Лукиных). Убеждает – бледно сказано: буквально в истерике бьется. «Чего я желаю? Я желаю – не родить. Я уже родил свою норму...»

Без комиссии аборт сделать нельзя. Она же, обследовав материальное положение семейства, постановляет: «рожать». Башмаков обращается в суд, который, после долгих разбирательств, «приговаривает» считать отцом этот самый ОХМАТМЛАД в полном составе из трех очевидных дураков. Поскольку выясняется, что фактическим папашей ребенка Иван Павлович, который беспросветный дурак тоже, быть не может. Меж тем с гражданкой Башмаковой (видимо, дурой из дур) имели интимные связи все члены (которые частенько именно так друг друга и именуют) комиссии: председатель Карп Иванович Евтюшкин (Камиль Тукаев), секретарь Василий Степанович Ащеулов (Борис Алексеев), Данила Дмитриевич Лутьин (Вадим Кривошеев). У каждого из сих граждан собственные жены имеются. Которые, разобидившись на супружников за измены, резко с ними разводятся. Сначала. А потом – также резко «сводятся». Потому что, как сказано у Платонова про одного из персонажей, революция им душу отшибла. Что с дураков возьмешь...

Всех жалко

Бесхозного ребеночка, который появляется-таки на свет, сильно хочет признать сыном единственный кавалер Башмаковой – письмоводитель милиции Глеб Иванович Рудин. Этот странный любитель Марии Ивановны просит сына себе – воспитывать. Но новорожденного ему не отдают: суд не для того дело вершил. В финале все отцы, и натуральный, с которым так ничего и не ясно, и «назначенцы», перебрасывают дитя с рук на руки, аки жонглеры – пока дитя не перестает дышать.

Тема смерти младенца – безусловно, знаковая. Это ли не закономерный конец всем дуростям уездного города – пусть и только теоретический? Авторский взгляд на вещи он передает сполна, но главное, повторюсь, – не социальный аспект пьесы. И даже не ее поразительная актуальность: кажется, что тематически она не то что устарела – выросла! Ударнее же всего то, что сделало произведение художественным: гениальная способность Платонова называть вещи своими именами. Называть голосом, который не спутаешь ни с каким другим – где-то он язвительный, где-то ужасающийся, где-то, в самом накаленном месте, как бы на нет сходящий, безвольный… Но всегда – жалостливый, сочувствующий.

По моему восприятию, в спектакле гротескового и даже карикатурного толка много трогательного, ранимого. Начиная с беременной Марии Ивановны, тупо сидящей в дурацкой позе с разбросанными ногами в начале спектакля, и заканчивая той самой детской смертью.

Национальный сценарий

Ну, с дитем понятно. С женой Башмакова, в общем, – тоже: обычная здоровая баба с косой ниже попы и бесконечными намерениями «уйти в разбойники» – от скуки. И презрением к окружающим – ко всем поголовно.

И Башмакова этого дурацкого – жалко тоже, и «членов». Жалко даже дурака из дураков Судью (Татьяна Чернявская), смахивающего на булгаковского Швондера. А еще жалко тоненького бабьего напева: ангельский такой голосок, старательно выводящий за сценой лирическое «В Кейптаунском порту». Песенка, разудалая в привычном, адаптированном к сегодняшнему шоу-бизнесу варианте, звучит ровно и надрывно – одновременно, опять-таки.

Все образы спектакля утрированны. Подчеркнуто деформированы относительно так называемых нормальных людей – в той мере, которая адекватна «неправильной» и смелой платоновской лексике, его простому, как правда, и сложному, как душевные терзания, синтаксису: каждая фраза – удар под дых, попадание в десяточку…

Национальный сценарий поведения «русского человека на периферии» – одна из любимых сюжетных основ произведений русской литературы ХХ века. Почему? А потому что вариант это – беспроигрышный: население всех российских городов и весей с ходу узнает родной Переучетск. Такое узнавание уводит от жалости (к персонажам) к другому чувству – страха (за себя и современную жизнь)…

Отмечу финал спектакля, властно «собирающий» воедино его составляющие. Герои выходят на сцену всем, так сказать, табором – и каждый произносит фразу (ранее уж звучавшую) из своей роли, подчеркивающую ее смысловую нагрузку. Зрителю выданы акценты в чистом виде – с ними он и уходит от «Дураков», унося «на дом» пищу для размышлений.