Артхаус с шизой

В день выхода на широкий экран (в сорока городах страны) фильма «Шапито-шоу» в Воронеж приезжали режиссер картины Сергей Лобан и сценарист Марина Потапова. Перед встречей с журналистами состоялся пресс-показ их творения в «Спартаке», занявший ни много ни мало три с половиной часа: длительность фильма зашкаливает за все нормы по причине того, что он сделан в двух сериях. Якобы самостоятельных, смотреть которые можно по отдельности.

Сами, однако, авторы ленты предпочитают иной вариант: на их взгляд, есть смысл увидеть картину целиком – в один, что называется, присест. Хотя начинать просмотр можно с любой части: это – принципиальное пояснение. Такой смысл и вправду есть: «Шапито-шоу» – отчасти фильм-лабиринт. Четыре пересекающиеся новеллы «рассматривают» главные, в общем, вещи в жизни каждого человека: любовь, дружбу, уважение и сотрудничество. Разумеется, с «примесью» предательства, разочарования, тотального непонимания.

Неприятный тип

Герои новелл прибывают в приморский городок и переживают поворотные моменты жизни. Каждый видит себя центром разворачивающейся драмы, которая со стороны часто выглядит смешно. Чем серьезней персонаж, тем больше поводов улыбнуться у зрителя. Если говорить о стилистике – зрелище отчасти театральное, как бы нарочито постановочное. Или – клиповое. И – скорее артхаусное, чем «для всех». Хотя это обстоятельство не делает его сухим и скучным: смысл, раскрываемый через вполне результативные сюжетные ходы, окрашен легкой «шизой». Как, впрочем, и сами ходы: в озорстве, во всяком случае, создателям не откажешь. В умении передать время и его дух, не «утяжеляя» этих категорий – тоже. Да и исполнителей интересных подобрать удалось…

– Сергей, Марина, в вашем фильме снимался Петр Мамонов, известный своей придирчивостью к сценариям, диалогам и т.д. Как удалось прийти к консенсусу?

– Поначалу его герой понравился Мамонову тем, что он, по словам самого артиста, простенький мужичок. От земли. Глуповатый и даже дурацкий. Все у костра сидел с сыном, Высоцкого пел. Потом мы переделали сценарий, усложнили его. Понапридумывали новых историй и решили, что нам интереснее Мамонов такой, какой практически он в жизни. Артист, такое впечатление, даже не прочел до конца новую версию. И уж точно – не читал все остальные истории, которые его не касались. Потому что когда посмотрел фильм – очень удивился, что там есть гомосексуалист. «А про это в кино показывать нельзя!..» Своей историей Мамонов в конце концов остался доволен, хотя «усовершенствованного» героя поначалу опасался. Ему казалось, что это неприятный тип, а неприятных людей великому актеру показывать на экране не хочется. Поэтому он долго боролся и с нами, и с собой, чтобы понять, каким должен стать персонаж.

Культовая скала

– А почему все-таки Петр согласился играть?

– Да он и не отказывался никогда. Просто не может позволить себе отказаться, потому что мы друзья. Делаем совместные проекты, и он считает своим долгом нас поддерживать. Потому что мы, единомышленники, его тоже поддерживаем.

– Очевидцы событий узнавали Мамонова на съемках? Они ведь проходили в Крыму, в окружении толпы зевак. И как Петр воспринимал внимание к своей персоне?

– Он плохо относился и к тому, что узнают, и к тому, что не узнают. С одной стороны, хотел быть неприметным: такой стиль старикашки, скромно одетого – мол, он не он. Но если видел, что народ на него не реагирует, подходил с недоумением: «Вы что, не видели фильм «Царь»? А «Остров»? И когда слышал «да что-то не припоминаю» – разъярялся: «Как?!» Мамонов ведь у нас работал сразу после «Царя», где к нему относились как к суперзвезде. Во-первых, гонорар был девятьсот тысяч долларов. Актер не хотел сниматься, потому что ему не нравился Иван Грозный как личность, и заломил такую сумму в уверенности, что ее не дадут. А ее дали!.. Смешной момент связан и со сценой, где Мамонов стоял на краю высоченной скалы. И орал в мегафон: «Прыгаю!» Нам по сценарию была нужна большая толпа зевак – и мы, чтобы не платить массовке, потому что это очень дорого, снимали обычных людей, отдыхавших на пляже. Они сгрудились и с любопытством смотрели на нашего героя: с той культовой скалы прыгать запрещено. Потому что те, которые прыгали, не выплывали. И вот на следующий день Мамонова стали узнавать как человека, который намеревался сигануть с этой скалы. Дескать, сумасшедший. Самоубийца.

«Цой жив!»

– В фильме есть двойник Виктора Цоя, действительно очень на него похожий. Вы искали актера через кастинг?

– Да, был у нас своего рода кастинг. Сначала мы даже поехали в Питер на день смерти Цоя. Отправились на кладбище, где собираются фанаты: думали, что очень легко найдем среди них двойника Цоя. Оказалось, что двойников там нет; просто люди делают определенное выражение лица и одеваются в черную одежду. Потому мы пришли на концерт в «Камчатку»: там тоже было много тех, кто поет песни Цоя и пишет собственные – «под Цоя». Там мы увидели человека, на самом деле очень похожего на певца: он был из Казахстана, сирота. Хотели его брать в картину, даже какие-то вещи в сценарий специально закладывали с расчетом на это. Но выяснилось, что на съемки он ехать не может, потому что у него даже паспорта нет. Стали тогда искать дальше – и нашли в Бостоне нашего «Цоя», Сергея Кузьменко. Он живет в Америке, выступает там с концертами.

– Понятно, что фильм при его броских эффектах, пожарах и т.д. потребовал серьезных затрат. Рассекретите цифру бюджета?

– Бюджет – в районе двух миллионов долларов. Изначальный вариант сценария мы планировали снять за сто тысяч долларов. Хотели быстренько все сделать: поехать к морю отдохнуть и друзей, которым предстояло сниматься, вывезти за этот счет. А уж потом, думали мы, будем снимать серьезный социальный блокбастер… Но получилось так, что года три мы писали сценарий, песни (каждая существует в двадцати, наверное, вариантах), параллельно искали спонсоров – и довели эту историю до шести лет. Пришлось вкладываться по полной; деньги на фильм дали олигархи. В первую очередь, разумеется, конкретно под Мамонова, понимая, что «Остров» – это хит. Что «Царь» собрал семь миллионов долларов. И, следовательно, сейчас все наверняка будет в порядке. Что должны понимать и прокатчики…

Терапия пожаром

– Вам жалко кого-нибудь из ваших деятельных, инициативных героев? Спрашиваю потому, что с концепцией фильма разобраться не трудно, а вот в каких дозах под нее «подложены» чувства – ясно не очень. Мешает некоторая механистичность.

– Да всех жалко. Мы их всех просто очень любим – как самих себя; это очень близкие нам персонажи. Многие из них – реальные люди, с которыми довелось общаться в жизни. Более того, где-то даже наши герои – это мы сами. Главное, что каждому из них – в силу переживаемых ситуаций – можно посочувствовать, за каждого волнуешься. А что касается выраженности, однозначности образа – в мире же однозначности нет вообще. Это, может, в очень жанровом кино есть хороший герой и есть плохой. А когда люди живые – они разные. Единственное, чего нам хотелось – чтобы наши герои вышли к свету какому-нибудь, что ли. К выходу из своих болезненных состояний. Поэтому, кстати, в фильме появился пожар в Шапито – как некий момент освобождения, после которого должно становиться легче. Пожар задуман как некая терапевтическая манипуляция. Пережив которую, человек не только может исцелиться от того, что мешает жить сейчас, но и приобрести опыт ухода из таких состояний на будущее.

– А кто из современных русских режиссеров вам нравится?

– Балабанов хороший режиссер. Куракин тоже нравится.

Гимн тупости

– В одном из интервью вы сказали, что самые лучшие журналисты – это тупые журналисты. Шутили?

– Нет. Вот представьте: человек приходит к тебе – и с ним надо разговаривать в течение часа. Ситуация складывается оптимально тогда, когда журналист не дает понять, что у него – интеллектуальное преимущество над тобой. А, наоборот, позволяет почувствовать себя королем. То есть очень положительно реагирует на любую твою фразу: если смешно – смеется и т.п. Тогда интервьюируемому начинает казаться: все, что он говорит – золото. Самомнение моментально вырастает, человек крепнет на глазах и начинает лучше складывать слова в предложения. Потому что ему кажется, что он молодец. А если журналист задает вопрос, которого человек не понимает – он в ужасе думает, что б такого умного ответить. Шучу, конечно, но… Вот Дибров хороший журналист очень: всех-то, кто к нему приходит, он любит и обожает. Всему, что ни говорится, радуется. Всех провозглашает божественными людьми.

– Перед съемками «Шапито» вы говорили, что боитесь работать с профессионалами. Почему?

– Потому что сами мы – довольно хаотичные люди. К тому ж на тот момент мы еще не знали, чего надо бояться. Были не готовы к тому, например, что для съемок маленького кадра надо задействовать целый караван техники – пугались такого размаха. А сейчас, наверное, мы больше всего боимся работать в каких-то несвободных условиях. Когда кто-то диктует, хочет повлиять на процесс, на его конечный результат. И в этом плане мы не очень готовы к продюсерскому кино. То есть мы, в сущности, не готовы к тому, что кто-то нам сейчас предложит деньги. Скорее всего, мы их даже не возьмем.