Единственная новость

«Талант – единственная новость, которая всегда нова…» Хороший и разный поэт Константин Кондратьев реанимировал в замусоренной моей памяти пастернаковские строчки как бы между делом. А точнее – за увлекательным чтением нового сборника стихов Кондратьева.

Книга, всего-то третья по счету, называется мило – «Собачья родина». С неожиданным, если не парадоксальным для поэтического сборника подзаголовком – «повесть». Автор, если верить сопроводиловке, «определяет жанр… как «пейзажная лирика» и настаивает на собственной принадлежности руслу этой славной традиции в необъятной разливанности русской поэзии». И спешит объясниться с читателем, предвосхищая неизбежное недоумение последнего: «При чем здесь «повесть»? Ну, во-первых, не роман же…»

Сострадание к каждой мушке

Во-вторых – вы ему не очень-то верьте: «пейзажная лирика» – поле, конечно, преширокое, но – никак не шире многомерной личности Кондратьева. Так что у меня своя версия появления «повести» на обложке новой книги: Константину, в силу острой отприродной чувственности (она же – тонкость) и меры таланта, настолько свойственна поэтическая речь, что она, даже будучи чистейшей прелести чистейшим образцом, именно речью, отчасти даже просторечием и остается. Подобно тому, как иной проговаривает (чаще всего – всуе) всякие бытовые, обывательские даже дела, необязательный, но вдохновенный треп, Костя Кондратьев выдает высокую поэзию. По ощущению – тем же будничным тоном. Неспешным и якобы ровным.

«Трудно поверить, что в этом бесплотном бесплодном тумане – город с мостами, вокзалами, почтой, большими домами; что в получасе ходьбы обнаружил бы дивные дивы; скверы, бульвары, проспекты, огни: перспективы; в то, что рукою подать от ворон, их дурного фасона, до ресторанов, витрин, лимузинов, блатного шансона…» Это, как не трудно догадаться – стихотворение. Но – «фирменно» вытянутое в прозаическую строчку. Думаю, в таком «отформатированном» виде цитата прекрасно подтверждает вышесказанное: поэт проговаривает естественные для себя вещи, найдя им точный поэтический эквивалент. Надеюсь, любому грамотному читателю понято, сколько мастерства и поэтического градуса прячется за этим поиском. Кому не понятно – еще пример.

У меня с нашей кошкой по зиме есть дурное занятие:

Мы подолгу в окошко пялимся с ней с тем интересом,

Что доказывает старый тезис о том, что чистое восприятие

Не замещается голым действом, тем паче – прогрессом

Суммы этих (каких бы то ни было) действий.

Интерес к шустрым птичкам, шумно толкующим возле нашей кормушки,

Столь же мало нам скажет о разлитом в природе злодействе,

Сколь о теплящейся в душе ахимсе и сострадании к каждой мушке.

Кругозор, сиречь интеллект

И все-таки он разный – продолжу настаивать! С лирическими миниатюрками Кондратьев управляется так же ловко, как и с «протяженной» философией. Тоже, впрочем, лирической; лирика как существо предмета и Константин – одно целое. Тема значения не имеет, что доказывает, к примеру, запев стихотворения «На пришествие зимы (в город)» с подзаголовком (Подражание древним (китайцам).

Утки не улетели. Всадник не прискакал.

Трубы задохлись в дымах. Но как ни крути –

Отсюда рукой подать до полной победы зеркал

И того, что случается, если в межзвездный провал

Жизнь погружается сразу же после пяти.

Кавычки, скобки, курсив и прочие технические нарочитости – фирменный Костин стиль. Можно сказать – почерк. Он любит акцент, очень чтит цитату; последнее обстоятельство, кстати, говорит о порядочности автора – вообще, любого. Из числа тех, которых, как ни странно, не много. Подавляющее большинство пишущих дергают классиков и из классиков, выдавая импульс, исходящий от чужого творчества, за личное озарение. Кондратьев – другого поля ягода: он не перекрывает первоисточник, а как бы встраивается в него. Вторичностью тут не пахнет; эпиграфы (коих предостаточно) – одно, развитие темы – другое. А вот эрудицию, содержание, кругозор поэта такой прием выявляет превосходно.

Про кругозор стоит сказать отдельно: поэзия Кондратьева – интеллектуальна. Он самым органичным макаром прибегает к стихосложению для выражения не только чувства, эмоции и состояния, но и – для осмысления чужого опыта. Это показатель важный: выходит, наш автор не просто впитывает, грубо говоря, информацию или знания, но вступает с ними в партнерские отношения. Осмысливает их по-своему; такое «по-своему» – и есть самостоятельное творчество.

Не библейский голубь, а даосская утка

Обозначила окончанье потопа,

То бишь – место, где лодка уткнулась утло

В отработанный полураспад изотопа,

Где пескарик полощет листки устава,

Ветерку в камышах не порвать паутинку,

И где каждая вещь в продолжении дао

Превращается в собственную половинку.

Примечательно, что не только серьез – мирочувствования, предмета, ситуации, выбранного тона разговора и т.д. – читается в попытках Кондратьева переосмыслить тот самый чужой опыт, превращая его в собственный. Вот альтернатива предыдущему стихотворению.

Я – Довлатов, не уехавший в Америку.

(У меня на тот момент жены и не было.

А была бы – закатила б мне истерику

И в Америку б валить со мной погребовала…)

Куртуазные маньеристы вспомнились – та же неподотчетная критическим клише свобода слова. Плюс такая ценность, как ирония – применительно к собственной персоне. На которую только умные люди способны. И – как их подвид – самостоятельные авторы.

Проклюнутый из желтка

Потребность самоидентифицироваться в откровениях с читателем у Константина – судьбоносная. Делаю акцент на этом обстоятельстве – вовсе не эксклюзивном для поэта – опасаясь, что иной любитель прекрасного обвинит Кондратьева в умозрительности, сконструированности виршей (в чем, к слову, ничего плохого нет). Потому как внешняя сторона дела – те самые кавычки и скобочки, архитектоника текстов – способна обозначить именно такой ориентир. Который в нашем случае – ложный; будь иначе, не писались бы по-настоящему пронзительные строки.

Узнавай же меня в этой жизни, к которой подмешан

Я таинственным ядом, коль помнишь Гребенщикова.

Не на стогнах и торжищах – здесь, на задворках посмешищ

Из желтка я проклюнут, ощипан и в лед оцинкован.

Ну и, конечно, повседневное взаимодействие поэта с его любимой «собачьей родиной», с дорогими сердцу коренного воронежца реалиями – магнит сильнейший. Когда встречаешься в стихах с Березовой Рощей, улицей Фронтовой или Северным мостом – с автором, моим приятелем стародавним, хочется побрататься по новой.

Эта страна под парящим на струнах мостом

Маленькая, как Швейцария.

Всех-то и жителей – кот да коза, да хромая ворона под страшным кустом,

А из культурных и вовсе один только Царь и я.

…

Значит, он вечен – гудящий над поймою мост.

И разнотравье помойки проймет и тычинкой, и пестиком.

Странное место… как выгул собачий, как схима и пост.

Выпала ж служба – такому козлу быть наместником.

За козла он ответил – книжкой. И за отчаянную, сторонним вмешательством не защищенную дерзость – быть самим собой, поэтом хорошим и разным – тоже. Не педалируя ни «хорошесть», ни «разность» – без захлебываний, взвизгиваний и прочей неврастенической экспрессии. Хотя чего-чего, а нерва в поэзии Конд­ратьева хватает. Как и понимания того, что жизнь (даже, не побоюсь этого слова, судьба) и творчество – две мощнейших подпорки одной и той же постройки под громоздким названием «мироздание».

Ртуть реки. И золото осинника.

Серебро трепещущей ольхи.

Интересно, верят ли в Алхимика

Искорки пугливые – мальки?..

Непроглядна синь небесной колбы.

И дрожит хрусталик… и уже

Обкатали жизненные волны

Философский камушек в душе.