От Андрея до Осипа

Андрей Платонов и Осип Мандельштам; и одного из двух великих имен, прославивших российский провинциальный Воронеж, хватило бы для придания проекту, этим именем осененному, статуса нерядового культурного события в жизни города. А тут – мощный дуплет: в литературном музее «вышли в люди» выставки «Андрей Платонов» и «Осип Мандельштам в Воронеже».

Формулировка требует обязательного уточнения (дабы не смутить далекого от музейных тонкостей человека): новые экспозиции – не выставки в расхожем смысле понятия. Это скорее мемориальные уголки Платонова и Мандельштама, обустроенные отчасти по театральному принципу: в главных создателях экспозиций, помимо сотрудников музея, – художественный руководитель Камерного театра Михаил Бычков и известный питерский сценограф Эмиль Капелюш. Активнейшим образом помогали им члены Союза российских писателей Галина Умывакина и Олег Ласунский, ученые, преподаватели и студенты воронежских вузов и художественного училища, краеведы, представители творческой интеллигенции.

С чувством, с толком, с расстановкой

Прежде чем рассказывать о содержании и концепциях выставок, скажу об ощущении – на мой взгляд, главном. Экспозиции сделаны не просто со знанием дела (что логично). Но – с любовью (что достойно уважительного удивления: подобный подход не часто встречается). Обе выполнены в едином стиле; выбор такого художественного решения обусловлен, видимо, тем обстоятельством, что воронежский период жизни и творчества как для Андрея Платоновича, так и для Осипа Эмильевича оказался самым значимым.

В плане же разработки темы Платонову, кажется, повезло чуть больше. Те же «платоновские» железнодорожные рельсы, куски которых использованы в торжественно-скуповатой (по своему даже величественной) «сценографии» интерьеров – находка, в полный голос «говорящая». Она вроде и на поверхности: Платонов и дорожная атрибутика – всегда в связке. Но подать ее деликатно и вместе с тем выразительно – талант театрального деятеля нужен (человек театра к оформлению пространства подходит иначе, чем сотрудник музея).

И в целом «Платонов» выстроен более изобретательно (может, более изящно), чем «Мандельштам». Экспозиция, при всем своем лаконизме (а может, как раз ему благодаря: сущностные моменты оттеняются) насыщена не только сведениями, но и нервами, эмоциями, переживаниями. Будто попадаешь не в литературный музей, но – на то поле волнующего напряжения, где результативная игра в одни ворота осуществляется по всему периметру площадки единственным и неповторимым, гениальным игроком. Здесь и тщательно подобранный зрительный ряд: известные портреты и фотографии Андрея Платоновича, книжные издания (венчает которые, сложенные эффектной и одновременно горькой стопочкой, первая прижизненная книжечка – «Голубая глубина»), раритетные предметы эпохи. И «вереница» фактов биографии – человеческой и творческой. Как почти всегда у Бычкова, задействован экран: современные, технологически «вышколенные» эффекты дополняют панораму. Звучащую, как ни парадоксально, трагично и мажорно одновременно.

Воронеж – впереди

Настрой у посетителя создается правильный, едва тот переступает порог зала. Достойный акцент платоновской речи – на родной для писателя воронежской земле…

– Я, прямо сказать, испытываю гордость за город, который наконец-то откликнулся на платоновское имя, – призналась профессор ВГУ, член Союза российских писателей Тамара Никонова. – Изучение Андрея Платонова в Воронеже началось в шестидесятые годы: именно в нашем городе многое было сделано впервые. Здесь вышел сборничек произведений с комментариями и очень серьезной вступительной статьей Владислава Петровича Скобелева и Владислава Анатольевича Свительского: первое слово об Андрее Платонове сказали они. И слово очень значимое: впервые произведения двадцатых годов были откомментированы – силами воронежских исследователей. Наш город первым установил мемориальную доску писателю – на здании по проспекту Революции, где прежде располагалась редакция «Коммуны». В Воронеже возведен первый и пока единственный в России памятник Андрею Платонову; будем надеяться, что за ним последуют другие.

Тамара Александровна напомнила: даже то, что создано Андреем Платоновым после 1926 года, когда он переехал в Москву, было связано с Воронежем. С нашими черноземными степями, с рекой Потуданью, с «Чевенгуром», который тоже случился здесь, в наших местах.

Три долгих года

Мандельштам, как и при жизни, в музее более труден в общении (не в творческом срезе – в бытовом). Хотя в экспозиции – тоже все, как говорится, «в струю»: и стихотворные тексты, змейками (сочлененными из букв тогдашней пишущей машинки) «ползущие» по экрану, и фотодокументы, и поэзия «Воронежских тетрадей», и лики пестрого мандельштамовского окружения – как друзей и почитателей поэта, так и его хулителей. Но самого воронежского «обитания», именно теплокровного воронежского быта, освоившего «переулков лающих чуланы» – маловато. Есть, правда, ощущение, что всего – при первом посещении – не уловишь: экспозиция, при всей прозрачности и внятности, многоуровневая.

Знаю, с каким острым личным отношением занималась выставкой председатель воронежского регионального отделения Союза российских писателей Галина Умывакина – ей и слово.

– Когда идея создания выставки Мандельштама только появилась и мы с музейщиками впервые ее обсуждали, было решено делать не просто литературную экспозицию, но ограничиться трехгодичным пребыванием Осипа Эмильевича в Воронеже, – вспоминала Галина Митрофановна. – И мы постарались наполнить этот период как можно гуще разными составляющими: лицами, стихами, документами, эмоциональными какими-то акцентами. Каждый музей гордится подлинными вещами: в «платоновском» зале есть, к примеру, маленькая витринка, где выставлены чернильница, чертик-статуэтка, рукописи. В этом зале – только один уголок подлинный; он посвящен Наталье Евгеньевне Штемпель (я думаю, Осип Эмильевич простит такое нарушение субординации). Большинству воронежцев не надо, наверное, объяснять, почему принадлежащие ей предметы оказались в этом зале.

Ясная Наташа

Среди выставленных стихотворений Мандельштама, написанных рукой его жены Надежды Яковлевны – автограф, посвященный Наталье Евгеньевне Штемпель; эту вещь сам Осип Эмильевич считал лучшим образцом своей любовной лирики. Понятно, что «за просто так» подобные подарки не делаются…

Юная Наталья Штемпель, «ясная Наташа», едва окончившая студенческие курсы, пришла к Мандельштаму домой, на улицу Фридриха Энгельса. И не просто скрасила его воронежское существование – стала ближайшим другом. А после гибели Осипа Эмильевича дружила с Надеждой Яковлевной – до конца жизни.

– Главная же заслуга Натальи Евгеньевны перед русской и мировой литературой, – продолжала Умывакина, – в том, что она сберегла рукописи, которые, уезжая из Воронежа, чета Мандельштамов оставила ей на хранение: «Воронежские тетради» и некоторые стихи тридцатых годов, прежде нигде не публиковавшиеся. Наталья Евгеньевна во время оккупации вынесла эти рукописи из горящего Воронежа буквально на себе… Скажу и о том, чего мне не хватило в экспозиции, – альбома «Мандельштам в Воронеже». Самиздатовского, рукописного, домашнего – со стихами и фотографиями. От него, сделанного Натальей Евгеньевной и Виктором Гординым, пошло все современное мандельштамоведение…

Не могу не согласиться: воронежских реалий, которые еще можно наскрести по сусекам (а в экспозицию уже вошли экспонаты, подаренные музею воронежцами), хотелось бы добавить в «мандельштамовскую комнату». Свято место должно оправдывать свой статус стопроцентно.